137 жизней Наины Хониной

Газета "Вся Тверь" (газета-вся-тверь.рф), текст Андрей Вартиков, фото из архива театра

137 жизней Наины Хониной

Народная артистка России, почетный гражданин города Твери, лауреат всесоюзных и всероссийских смотров и фестивалей Наина Владимировна Хонина отмечает в этом году профессиональный юбилей. Вот уже 55 лет она служит в Тверском академическом театре драмы.

– Наина Владимировна, вы родились за кулисами. Мои коллеги в таких случаях любят спрашивать, а был ли другой путь? Но у меня другой вопрос. Понятно, что, находясь в театре с раннего детства, вы воспринимали его как часть окружающего мира. Когда пришло понимание, что это совсем другой мир? И очень любопытно, как вы воспринимали родителей на сцене? Они всегда оставались для вас мамой и папой?

– Другой мир? Не знаю, потому что сначала, возможно, в силу какого-то внутреннего протеста, актрисой быть не хотела. Все вокруг говорили, что раз мама – актриса, то и я ею стану. Вот и рос потихоньку в маленьком человечке это протест. А кем тогда? Писательницей! Мне нравилось читать книги.

Вот и стала я писать свои пьесы и ставить их в своем рязанском дворе, в то время как мама выходила на сцену Рязанского ТЮЗа. Даже название запомнилось – «Хлеб, любовь и фантазия». Очевидно, я тогда посмотрела какой-то итальянский фильм. Потом взялась за «Русалочку». Сама не играла, а вот команду для постановки набирала. А мама и папа были действительно хорошими актерами. Я видела, как они играют. Но они всегда оставались для меня мамой и папой.

Впервые меня в театр вывели в четыре года. Было это еще в Свердловске. Мамина подруга взяла меня с собой на балкон. Я помню все ощущения. Огромная сверкающая люстра прямо перед глазами. Слепит, как солнце. А потом солнце стало угасать, и раздвинулся занавес. И я увидела маму. Наверное, потому что я была маленькой, смысла текста я не запомнила. Рядом с мамой стоял мужчина. И вдруг он начал ее обижать! Он ее ударил. И я изо всех сил закричала: «Мамочка, миленькая, подожди, я сейчас тебе помогу!» И бросилась через барьер. А это третий ярус. Меня схватили в последний момент. Я же орала, как резаная. В общем, мама оставалась всегда только мамой, даже на сцене.

– Даже когда вы повзрослели?

– Конечно.

– То есть разделить понятия актрисы и мамы было очень сложно?

– А разве это нужно?

– Судя по тому, что вы все-таки стали актрисой, состояние протеста когда-то, но закончилось?

– Это случилось в Рязани, в период моего активного протеста. Я как-то включила радио и услышала трансляцию «Грозы» театра «Маяковского». Это был монолог Катерины. Он настолько меня зажег, что я сразу стала искать книгу. Нашла. И вместе с актрисой в голос начала читать. И плакать тоже вместе с ней. Это были такие неповторимые и непередаваемые ощущения, что я поняла, что хочу повторять этот момент еще и еще! И я засела за чтение пьес. Наверное, в этот же момент и родилась мечта стать актрисой.

– Поступали легко?

– А я не поступила. Мы тогда переехали на Дальний Восток в город Благовещенск. Родители решили дать мне возможность воплотить свою мечту, и мама повезла меня через всю страну в Москву. Но… мама была лирической героиней. Она помогала мне готовиться. Разучили Анну из «Вишневого сада», еще что-то. Но все из лирического репертуара. Я поступала, как, собственно, и другие, – сразу во все театральные вузы Москвы. И везде провалилась. Только один профессор Виктор Карлович Манюков из МХАТа подсказал: «А что вы все лирическое читаете? Возьмите Лушку из «Поднятой целины». Он единственный угадал мое настоящее амплуа. И я с Лушкой пошла в ВГИК. Мы поступали вместе с Инной Гулая. Нас даже за сестер принимали. Но она шла на экзамен уже не впервые. И она контролировала весь процесс, уже набравшись опыта. Правда, то, как она была одета, вызвало у меня удивление. Парусиновые тапки и затертое платье. И еще мне запомнились ее косички. «Господи, в таком виде поступать», – подумала я. Меня-то мама нарядила. На мне было красивое голубое платье, шикарная прическа под модную тогда итальянскую актрису. Так вот стала я читать Лушку. А в монологе есть слова, когда Лушка завлекает Нагульного: «И нога подо мной красивая…» И я чуть-чуть приподняла подол… Очень скромно. Это стало для меня роковым моментом. Председатель комиссии ненавидел Шолохова, а тут еще не совсем советское поведение. Вердикт: «Нам таких Лушек в институте вот так хватает!» А Инна Гулая поступила. Пришлось возвращаться. Мама дала домой телеграмму. Мы возвращаемся. Папа ответил: «Родные, мужайтесь. Худшее впереди». Но оказалось, не все так плохо. Меня взяли в Благовещенский театр в помсостав с окладом рубль за спектакль.

– Обычно первая роль у множества даже очень великих актеров начинается с фразы «Кушать подано».

– У меня не было даже фразы. Крик за сценой. Я пришла на репетицию, а главный режиссер спрашивает: «Зачем пришли?». Объясняю, что вот у меня есть реплика – крик за сценой. Он пожал плечами: «Придете на спектакль и крикнете». Ах, если бы он знал, чем это кончится… Хотя у меня была лишь реплика, я стала готовиться. Знала всю пьесу наизусть. Мне нужно было понять: зачем автору-классику Горькому нужен крик за сценой. И как я должна кричать? Я нафантазировала себе целую биографию. Целая драма внутри. Меня убивают. В день спектакля я пришла за два с половиной часа до начала – настраиваться. Хожу по сцене, нервничаю. По сцене ходит режиссер, который тоже нервничает. Я это поняла, и чтобы не нервировать его, завернулась в кулису. Так и простояла там до крика. А крик был только во втором акте. Так вот когда настал момент, я распахнула кулисы и закричала изо всех сил. Ко мне побежали со всех сторон. Артисты остановились от ужаса. На сцене пауза. Может быть, для этого Горький и «написал» крик? Режиссер, подбегая ко мне, поскользнулся и упал. Доехав до меня, пропищал: «Выговор!» Спектакль был сорван. Эта сцена навсегда осталась у меня в памяти еще и потому, что коллеги заметили: «Надо же, Наина, первый мужчина, который упал у твоих ног, и сразу главный режиссер».

– Наина Владимировна, вы так интересно рассказываете и с таким удовольствием это делаете, не боясь даже показаться смешной, что я невольно захотел задать вам вопрос, а есть ли темы, на которые вы не готовы говорить? Есть пределы вашей откровенности? И еще я читал, что вы не любите давать интервью.

– Сразу скажу, что откровения мне неинтересны. Все, что делается на потребу читателю. Клюковка, малина и прочие ягоды. Мне не нравится, когда ко мне приходят для того, чтобы спросить совет по вязанию. Я смотрю, что делается на телевидении и меня просто передергивает. Я «завернула» интервью для журнала «Домовой», в котором меня просили рассказать о моих кулинарных пристрастиях. А еще спрашивали о секретах моего вязания. Да, я умею вязать, но какое отношение это имеет к театру? Я взъелась.

– Я вас понимаю. Это позиция многих актеров – «я поэт, и этим интересен». Но, может быть, нужно снисходительно относиться к читателю. И потом, даже в вопросах о вязании можно рассмотреть рациональное зерно. Я не раз слышал, что актеры занимаются тем же вязанием для того, чтобы успокоить нервы, продумать роль.

– За вязанием я роль не выстраиваю. А вот то, что связано со снами, действительно интересно. У меня был спектакль «Сам у себя в плену», в котором я играла Феньку Караул. Так вот, мне казалось, что на мой уход со сцены должны быть аплодисменты. Ухожу, а аплодисментов нет. А я чувствую – должны быть! Мысли эти не оставляли меня ни на секунду. И однажды во сне мне пришла подсказка. Как нужно сыграть, чтобы аплодисменты были! Я бросаю свою последнюю фразу в тот момент, когда уже закрываю дверь. И во сне я аплодисменты слышу. В следующем же спектакле, делаю все так, как делала во сне. И раздались аплодисменты! В чем здесь секрет? Не знаю.

– Наверное, это магия театра. Я от многих актеров слышал подобные истории. Знаю, что есть такая и у вас. Она связана с пятаком.

– Это давняя история. Случилась она 55 лет назад. Я только пришла в Тверской театр драмы, но точно знала – для того, чтобы царить в театре, занимать высокое положение, нужно в 12 часов ночи прийти, взяв с собой молоток и пятак, отмерить середину сцены и там его прибить. В первую же ночь я это проделала. На следующий день шла корректура спектакля. Мой Учитель Георгий Адольфович Георгиевский, в тот период главный режиссер, ходит по сцене и вдруг останавливается у пятака. В зале раздается его рев: «А кто это рядом с моим пятаком прибил свой?» А я этот пятак видела. Старый, затертый… И даже хотела его подковырнуть, но не получилось.

– А эти пятаки остались?

– Нет, увы. В 1974 году сцену переложили.

– Как-то ваша судьба в связи с этим событием изменилась?

– Наверное, да. Я меньше стала играть.

– Самое интересное, на мой взгляд – это процесс вживания в роль. Запомнилось, что сказал по этому поводу великий русский «граф Монте-Кристо» – Виктор Авилов: «Это рисовка. Мне приходилось умирать на сцене много раз, но я ведь не умер. А ведь, по идее, должен? Я всегда говорю, если ты такой гениальный актер, почему же ты не умер? Есть такое понятие, как умение абстрагироваться. Если об этом забываешь, то можно свихнуться. Это уже диагноз». На вас как-то сказывается вживание в новую роль?

– Сказывается. И не только внешне. Я начинаю думать, как мой герой, повторять его пластику. В этот момент у меня в единое пространство превращается и дом, и театр. И ты в нем живешь, перенося одно состояние в другое из одного пространства в другое. Театра становится намного больше. И в нем я больше, чем с семьей.

– Но это период заканчивается, когда заканчиваются репетиции?

– Да. Но пока ты в состоянии «диагноза», ты так с ним и живешь. Более того, за три дня до спектакля меня трогать нельзя и дома у меня об этом знают. Я помню свой спектакль, где я играла Марию Стюарт. Пришла после спектакля домой голодная. Иду на кухню, ставлю на плиту щи. И вдруг… Вижу, как из дверного проема на меня смотрит тень Марии Стюарт. Она смотрит на меня осуждающе и говорит: «Как тебе не стыдно! Тебе отрубили голову… а ты ешь щи!» Упрекнула. И мне стало стыдно. Щи пропали. Так что я не знаю, как абстрагироваться после настоящего серьезного спектакля. Я живу своей ролью, наверно, еще сутки. Это очень индивидуально.

– Во всяком случае, нелады с умением абстрагироваться не помешали вам прожить больше ста с лишним жизней.

– Да. Но сейчас я редко играю.

– Почему? Простите, но неужели вы не можете подойти к режиссерам – коллегам по театру – и сказать: я хочу сыграть такую-то роль? Или дружить с коллегами невозможно? Я имею в виду еще и актеров. Многие звезды мне говорили, что это невозможно. Коллеги – это, прежде всего, конкуренты.

– Существует такая вещь, как театральная этика. На такие вопросы я не отвечаю. Все, что происходит со мной внутри театра, не должно становиться всеобщим достоянием. Это мое личное. По поводу же дружбы коллег и конкуренции… Конкуренция меня миновала. В моих спектаклях никогда не было второго состава. У меня есть подруга, с которой я дружу уже сорок лет. Это народная артистка России, Вера Дмитриевна Рычкова. Мы с ней заняты в одной роли в спектакле «Господин, который платит». Но конкуренции между нами нет. Но я вас понимаю. Вы задаете вопросы, которые интересны читателю.

– Вы ведь давали интервью и в советское время? Сильно ли изменились вопросы? Сам театр?

– Да, вопросы изменились. Раньше все вопросы были связаны с творческим процессом. И театр изменился. Сила национального русского репертуарного театра в том, что зритель, сидящий по ту сторону рампы, должен приходить, говоря языком Чехова, в «состояние духа». Недаром сцена возвышается над зрительным залом. До нее нужно дотянуться. Сегодня приток в театр западной драматургии не самого лучшего образца «опускает» публику, а значит, и театр до уровня плинтуса. В результате мы потеряли интеллектуального зрителя. Говорю не о нашем театре, а о стране в целом. Я помню слова моего Учителя о том, что в театре должно быть все. Для любого зрителя! От нейлона до панталон. (Это была его реакция на привезенную Ивом Монтаном к нам в страну выставку. Он привез выставку панталон.) Эти слова меня очень обидели. В тот период. И он ставил все. Была и хорошая драматургия, и не очень. Теперь я понимаю, – он был очень мудрым. Каждый зритель должен получить свое. Но все-таки есть предел, ниже которого опускаться непозволительно. Современные пьесы, понятные сегодняшнему поколению, очень нужны. А я вдруг ощутила огромное желание сыграть современную пьесу!

– Наина Владимировна, давайте вспомним о магии театра и закончим беседу на мажоре. Лучшая роль еще впереди и вы обязательно сыграете современную роль. Не все жизни вами еще прожиты.

– Я прожила 137 жизней. Почему бы и нет?

…В день спектакля я пришла за два с половиной часа до начала – настраиваться. Хожу по сцене, нервничаю. По сцене ходит режиссер, который тоже нервничает. Я это поняла, и чтобы не нервировать его, завернулась в кулису. Так и простояла там до крика. А крик был только во втором акте. Так вот когда настал момент, я распахнула кулисы и закричала изо всех сил. Ко мне побежали со всех сторон. Артисты остановились от ужаса. На сцене пауза. Может быть, для этого Горький и «написал» крик? Режиссер, подбегая ко мне, поскользнулся и упал. Доехав до меня, пропищал: «Выговор!» Спектакль был сорван. Эта сцена навсегда осталась у меня в памяти еще и потому, что коллеги заметили: «Надо же, Наина, первый мужчина, который упал у твоих ног, и сразу главный режиссер».

…За три дня до спектакля меня трогать нельзя и дома у меня об этом знают. Я помню свой спектакль, где я играла Марию Стюарт. Пришла после спектакля домой голодная. Иду на кухню, ставлю на плиту щи. И вдруг… Вижу, как из дверного проема на меня смотрит тень Марии Стюарт. Она смотрит на меня осуждающе и говорит: «Как тебе не стыдно! Тебе отрубили голову… а ты ешь щи!» Упрекнула. И мне стало стыдно. Щи пропали. Так что я не знаю, как абстрагироваться после настоящего серьезного спектакля. Я живу своей ролью, наверно, еще сутки. Это очень индивидуально.

Оригинал на http://www.газета-вся-тверь.рф/?p=11573

Оставить комментарий

Вы комментируете как Гость.

Вероника Калинина

Руководитель литературно-драматургической части
news@tatd.ru
8 (4822) 34-54-64

Администрация

info@tatd.ru

PR-отдел

pr@tatd.ru

Тверь, Советская 16

Касса:
(4822) 32-09-09
(4822) 32-22-92
Пн-Вс: 11:00 - 19:00
Hot

Подписка на новости

Яндекс.Метрика