Вера Рычкова: «Театр – моя счастливая эмиграция»

Газета "Вся Тверь" (газета-вся-тверь.рф), текст - Андрей Вартиков, фото из архива театра

Вера Рычкова: «Театр – моя счастливая эмиграция»

Вот и подошел к своему финалу юбилейный сезон нашего Тверского театра драмы. Те, кто читал театральные интервью на страницах «ВТ» и кто хорошо знает труппу, видимо заметили, что практически все ведущие актеры уже рассказали о своей жизни, о том, как они выбрали свою профессию, которая дарит нам счастливые мгновения общения с высоким искусством. Наверное, именно слово «профессия» заставило меня искать встречи с Верой Дмитриевной Рычковой, ведь то, что она одна из ведущих актрис, – безусловно.

Ее героини украшают спектакли нынешнего репертуара театра «На всякого мудреца довольно простоты», «Третье слово (Дикарь)», «Варвары», «Любовь Маргариты Готье», «Трудные родители» и многие-многие другие. Так уж случилось, что, посмотрев спектакль «На закате солнца» и расчувствовавшись, я подарил цветы Вере Дмитриевне, но так и не задал вопроса, который мучил меня все время до момента интервью.

Откуда актеры черпают свои силы, вдохновение, чтобы создать своего героя? За долгие годы общения со звездами в Москве я убедился, что порой силы и вдохновение у них берутся вовсе не из театрального пространства и даже не по воле режиссерского гения. Из жизни. Поэтому и разговор мой с Верой Дмитриевной был по большей части о жизни.

– Вера Дмитриевна, прежде чем встретиться с вами, я полистал ваши старые интервью. Из них я вынес для себя одно: «Вся ваша жизнь – это служение сцене». Неужели не было ничего, кроме театра? Неужели за стенами театра жизнь не продолжается, а замирает?

– Вообще-то, все мы, актеры, находимся в эмиграции по отношению к нашей жизни. Потому что в театре лучше, чем в реальности. На сцене тебя раздирают страсти, ты испытываешь столько эмоций! А в жизни все эти чувства немного другие.

– Но они же все-таки есть! А на сцене они чужие.

– Это и привлекает. Вроде они твои, но происходит все не с тобой. Хотя настоящая жизнь, конечно же, остается. Мой педагог Стржельчик однажды сказал всем нам, его ученикам, что главное в жизни – это работа. Может быть, это и не очень хорошо. С годами я понимаю, что в какой-то момент я должна была оставить театр. В моей семье случилась большая трагедия, а я, теперь мне кажется, была эгоистична по отношению к маме, к племяннику, который остался сиротой. Его родители погибли под машиной. Нужно было все оставить и ехать к ним. Но я этого не сделала. Мама, понимая, как мне дорог театр, не настояла на том, чтобы я все бросила. И даже смирилась. Теперь я ощущаю вину.

– Просто вы стали мудрее и оцениваете свои поступки с высоты вашей мудрости. И все равно, для меня это разрывающее душу откровение. Я впервые слышу от кого-то, что он бы прожил свою жизнь иначе, если бы ему была дана такая возможность. Обычно становятся в позу – прожил бы все так, как и прожил уже однажды.

– Человек с годами многое переосмысливает. Оценивает свои ошибки. У меня их было много.

– Служение театру – это ошибка?

– Жертвенность. Я ведь даже собой жертвовала. Могла больной поехать на гастроли. В итоге зарабатывала какие-то осложнения, что очень мешало не только служению, но и просто усложняло собственную жизнь. Это можно назвать еще и максимализмом.

– Но вы ведь к этому и стремились. Возможно, не к тому, что вы назвали максимализмом. Хотя когда именно это желание оформилось, я так и не понял из ваших старых интервью. Вы лишь рассказали милый случай с доктором.

– Да, это была судьбоносная встреча. Врач, осматривая меня, увидел третий язычок (надгортанник с точки зрения медицины) и сказал, что я обязательно стану певицей или актрисой.

– Но не в этот же момент родилось желание стать актрисой?

– Возможно, еще раньше. (Улыбается.) Мама у меня была «домашняя актриса»! Она очень интересный человек – донская казачка, окончила Смольный институт благородных девиц. У нее было уникальное воспитание. И уникальность в том, что она полностью отдала себя семье, хотя могла стать кем угодно! Все-таки Смольный учил многому. Мы под руководством мамы ставили с сестрой домашние спектакли. Она сама сочиняла какие-то истории для наших постановок. Она читала нам стихи. Мама могла ночью постучать палкой в стену, чтобы я пришла к ней и записала то, что она сочинила. Несмотря на тяжелую жизнь, все возвышенное и прекрасное было никогда ей не чуждо. Даже в возрасте 90 лет она не сторонилась романтики. Влюбилась в молодого человека: это был врач, который приходил к ней для осмотра. И хотя любовь была исключительно платонической, все-таки это была любовь. Врач к ней привязался. И стал писать ей стихи!

Я уверена, что и она сама могла стать очень хорошей актрисой. Но сделала свой выбор. Мама прошла войну хирургической медсестрой. Она была замечательной медсестрой. После войны она вполне могла выбрать и карьеру врача. Но не выбрала. Я была болезненным ребенком и мама сидела со мной. Работал только папа. В общем, она точно могла, могла, могла! Очень многое могла. В Смольный мама попала в четыре года, но когда произошла революция, Смольный перевезли в Новочеркасск. И Смольный институт стал обычным детским домом. Жизнь стала совершенно другой. Там она и превратилась в донскую казачку со всем тем, что в нее заложили в Петербурге. Я помню, как она говорила, что голос донской казачки должен быть слышен на другом берегу этой великой реки. Так что это во мне заговорили мамины гены. И еще она была удивительной рассказчицей. Мама очень интересно рассказывала о войне. Мы с сестрой, да еще все соседские дети слушали ее с раскрытыми ртами. Знаете, как она познакомилась с моим папой? Они были в одном эшелоне, который шел в тыл. Папа был ранен. Эшелон попал под немецкую бомбежку. Все кто мог, конечно же, побежали. Рядом с эшелоном был овраг. По краю оврага росли деревья. Мама, бросившись в овраг, зацепилась за ветку. Следом бежал папа. Получилось так, что мама оказалась у него на плечах. С тех пор они уже не расставались.

Папа у меня тоже был очень интересным человеком. В детстве он пел в церковном хоре. Пел хорошо, но стал партийным работником (улыбается). На войне был политруком. Поднимал бойцов в атаки. Качели судьбы.

– Поразительно! Значит, в вас должно быть и упорство, и бесстрашие, и много других родительских черт. Отсутствуют лишь честолюбие и тщеславие. В общем, эти черты можно назвать как угодно. Отсутствие стремления к славе. Иначе я не могу объяснить себе то, что вы не попытались, окончив институт в Ленинграде, остаться там. Или же перебраться в Москву.

– В актерской профессии меня привлекал сам процесс: уход от скучной жизни в жизнь другую, гораздо более красивую. Волшебную жизнь. Правда, будучи девчонкой, я не знала, что эта жизнь тоже очень тяжелая. Но даже повзрослев, я никогда не мечтала о славе. А остаться в Питере или Москве… Был момент, когда мы с Валерием Гатаевым были приглашены играть «Скамейку» в Москве. Но свой театр я не бросила.

– Но своего режиссера вы нашли именно здесь?

– Наш театр, безусловно, театр Веры Ефремовой. И она мой режиссер.

– Вы из числа тех, кого зритель боготворит. Это ведь очень важно для актера?

– Я так не думаю. Я вам уже говорила, что рада тому, что выхожу на сцену. Мне до сих пор это интересно. И мне этого достаточно. А тщеславием я не болею.

– А какая из ваших героинь прожила жизнь, похожую на вашу, настоящую?

– Все. В каждой есть что-то от меня. До конца перевоплощаться невозможно. Мы просто находимся с ними в гармонии. Полное перевоплощение – это дорога в Бурашево. Там ты можешь быть и Наполеоном, и кем угодно. А вообще, профессия перевоплощения – это великое таинство, и никто не сможет вам объяснить, как это происходит на самом деле.

– А для вас остались какие-то тайны в профессии?

– Каждая новая роль – новая тайна. Это очень интимно. У каждого по-своему.

– Какой же это интим? Вы выходите на сцену и открываете душу зрителю.

– Не свою. Никто не знает и не может заглянуть в душу Веры Рычковой. В душу Анны Карениной – да. Возможно, мы похожи, но не более. Или я когда-то играла пьянчужку, я даже ходила с татуировкой. А перед выходом ходила в притончик, чтобы понять такую женщину. И увидела. На ногах мужские сандалеты, чулки приспущены, татуировка на руке. Я даже голову мочила водой, и мне сделали химию. А когда выходила на сцену вода с меня капала… Да, я раскрывала душу, но не свою. Возможно, показывая зрителю пьянчужку, я пытаюсь оправдать эту героиню. Вот это и есть та часть души Веры Рычковой.

– А вы каждый раз играете по-разному?

– Да. Есть много факторов, которые сказываются на игре.

– Все эти «подсматривания», на мой взгляд, просто профессионализм. Я, наконец, задам вам вопрос, который меня долго терзал. В постановке «На закате солнца» ваша героиня практически прожила жизнь, очень похожую на жизнь Веры Рычковой. Частично вашу, частично жизнь ваших родителей. Любовь, мечты, эмиграция, расставание. Мне кажется, в этом спектакле вы не играли вообще. Просто рассказали зрителю кусок вашей жизни.

– Расскажу немного об истории самого спектакля. Этот спектакль на самом деле никто не ставил. Режиссерами спектакля были мы сами: я и моя самая близкая подруга Наина Хонина. И все-таки это была игра. Правда, гениальная, поэтому вы и всплакнули. (Смеется.)

– Хорошо. Пусть так. Хотя я понимаю, что вы шутите. Скажите, вот вы долгие годы выходите на сцену, окунаетесь в другой мир, который лучше реального. Но ведь происходит это в физических рамках настоящего театра. Его состояние как-то отражается на вашем красивом мире?

– Конечно. Я сегодня играю не каждый день, а значит, и редко живу. Но все-таки живу! А это главное.

Оригинал на http://www.xn-----6kcalbbrfn0iijf7msb.xn--p1ai/?p=18152

Оставить комментарий

Вы комментируете как Гость.

Вероника Калинина

Руководитель литературно-драматургической части
news@tatd.ru
8 (4822) 34-54-64

Администрация

info@tatd.ru

PR-отдел

pr@tatd.ru

Тверь, Советская 16

Касса:
(4822) 32-09-09
(4822) 32-22-92
Пн-Вс: 11:00 - 19:00
Hot

Подписка на новости

Яндекс.Метрика